Прочитала за ночь две статьи ахматовские – «Гибель Пушкина» и «Александрина». Более, чем интересные и заслуживающие внимания.
Странно, что в советское время у нас раздули такой культ Гончаровой – муза и добродетель. В каждом школьном учебнике – портрет Натальи Николаевны. Чего совсем нет в серьезных исследовательских работах, но есть в воспоминаниях ее детей (к примеру, дочери от Ланского – Араповой – сочинившей, по словам АА, какие-то чудовищные бредни с наветами на поэта, но выставляющие мать в «белом свете») и Полетики, которая была лучшей подругой Гончаровой (!), но ненавидела Пушкина так, что даже будучи семидесятилетней старухой продолжала распространять о нем сплетни.
НН, видимо, воображала себя Татьяной Лариной – Ахматова приводит ее письма Дантесу в таком ключе «я вас люблю и вы меня любите, но я останусь верна долгу». Будучи беременной от Пушкина, НН не стеснялась принимать заверения Дантеса и давать свои.
Очевидно, эта ее вера в «великую любовь» Дантеса сохранилась до старости. Вот и Александрина, сестра ее, уже в зрелом возрасте, живя за границей, пишет в своем дневнике, что НН и Дантес встретились и «совершенно примирились». Интересный факт, но не всеми подтверждаемый.
«Разряженные овцы», любительницы балов – такой нелестный эпитет в отношении сестер Гончаровых мелькает на страницах статей (уж не с легкой ли руки Геккерна был пущен этот смешок?). Нет, оказывается, то была насмешливо-горькая «Сказочка» Жуковского!
Ахматова, конечно, не была бы собой, если бы опускалась до таких сравнений. Она просто следует документальным свидетельствам.
Друзья семейства Пушкиных также сыграли свою роль в этой драме. И Карамзины, и Вяземские охотно принимали Дантеса, были очарованы им и выговаривали ласково Наталье – ну, что там этот тиран Пушкин, как он может тебя мучать?..
И даже после дуэли Вяземские отправляют узнать о результате не в дом Пушкиных, а в дом Геккерна…
Как пишет АА – Дантесу досталась «голубая роль» – играть на своем обаянии, чем он охотно и пользовался.
Был ли он влюблен в НН?
Первые его письма Геккерну свидетельствуют об этом, однако, последующие – примерно полгода спустя – это издевательские мотивы, где НН фигурирует не иначе, как «дурочка и глупышка».
Напомним, что и слухи о его гомосексуальной привязанности к Геккерну также ходили в то время и имеют место до сих пор.
НН же охотно верила в чувства Дантеса и ревновала его к сестре Екатерине, а Пушкину доносила, (чего и хотел Геккерн), как страдает невинный Дантес от пустых обвинений.
Какую роль сыграл Николай I во всем этом – он предотвратил публичную месть Пушкина в отношении Геккерна и Дантеса, запретив ему предъявлять доказательства (дипломы с клеветой на Пушкина) с соответствующими обвинениями.
Ахматова считает, что встреча (организованная Бенкендорфом), была прямым свидетельством того, что доказательства виновности Геккерна были собраны и предъявлены царю. И Николай принял их во внимание. В противном случае Пушкина ждала бы тюрьма.
Единственным вопросом она задается – почему же, если поверил царь, не могла поверить им НН?
Николай I, судя по всему, обещал разобраться, но воздержался. Шло время, Пушкин соблюдал договоренность с царем. Надеялся ли на защиту? Сказать трудно. Так или иначе, своего слова государь не сдержал, а время ушло и Пушкин оказался в том клубке сплетен, которые могла разрешить только дуэль…
В заключение – блестящее «Слово о Пушкине», которое приведено Ахматовой вместо введения в ее авторском сборнике:
«Мой предшественник П. Е. Щеголев кончает свой труд о дуэли и смерти Пушкина рядом соображений, почему высший свет, его представители ненавидели поэта и извергли его, как инородное тело, из своей среды. Теперь настало время вывернуть эту проблему наизнанку и громко сказать не о том, что они сделали с ним, а о том, что он сделал с ними.
После этого океана грязи, измен, лжи, равнодушия друзей и просто глупости полетик и неполетик, родственничков Строгановых, идиотовкавалергардов, сделавших из дантесовской истории une affaire de regiment (вопрос чести полка), ханжеских салонов Нессельроде и пр., высочайшего двора, заглядывавшего во все замочные скважины, величавых тайных советников — членов Государственного совета, не постеснявшихся установить тайный полицейский надзор над гениальным поэтом, — после всего этого как торжественно и прекрасно увидеть, как этот чопорный, бессердечный («свинский», как говаривал сам Александр Сергеевич) и уж, конечно,
безграмотный Петербург стал свидетелем того, что, услышав роковую весть, тысячи людей бросились к дому поэта и навсегда вместе со всей Россией там остались.
«Il faut que j’arrange ma maison <Мне надо привести в порядок мой дом>», — сказал умирающий Пушкин.
Через два дня его дом стал святыней для его Родины, и более полной, более лучезарной победы свет не видел.
Вся эпоха (не без скрипа, конечно) малопомалу стала называться пушкинской. Все красавицы, фрейлины, хозяйки салонов, кавалерственные дамы, члены высочайшего двора, министры, аншефы и не аншефы постепенно начали именоваться пушкинскими современниками, а затем просто опочили в картотеках и именных указателях (с перевранными датами рождения и смерти) пушкинских изданий.
Он победил и время и пространство.
Говорят: пушкинская эпоха, пушкинский Петербург. И это уже к литературе прямого отношения не имеет, это чтото совсем другое. В дворцовых залах, где они танцевали и сплетничали о поэте, висят его портреты и хранятся его книги, а их бедные тени изгнаны оттуда навсегда. Про их великолепные дворцы и особняки говорят: здесь бывал Пушкин, или: здесь не бывал Пушкин. Все остальное никому не интересно. Государь император Николай Павлович в белых лосинах очень величественно красуется на стене Пушкинского музея; рукописи, дневники и письма начинают цениться, если там появляется магическое слово «Пушкин», и, что самое для них страшное, — они могли бы услышать от поэта:
За меня не будете в ответе,
Можете пока спокойно спать.
Сила — право, только ваши дети
За меня вас будут проклинать.
И напрасно люди думают, что десятки рукотворных памятников могут заменить тот один
нерукотворный aere perennius.
26 мая 1961, Комарово
